isidor2008 (isidor2008) wrote,
isidor2008
isidor2008

Categories:

Мои учителя в психотерапии.

Мои учителя в психотерапии.
А.В. Смирнов, 2016.

            Я давно подбирался к этому тексту и останавливался. Я охотно говорил о том, что моими главными учителями были и остаются мои клиенты, а теперь, когда я активно занимаюсь супервизией, то и супервизируемые терапевты. Мне довольно просто это признавать, т.к. я ощущаю себя выше их в естественной иерархии, более опытным, более знающим, и мне проще признавать свою благодарность им, их важность для меня и ценность того опыта, который я получил благодаря им. Из соображений конфиденциальности я не могу выразить свою благодарность и признание им персонально, но я хочу, чтобы вы знали, что вы важны для меня и тот, опыт, который я получил благодаря вам, бережно хранится и используется.

            Так же мне легко обозначать свою признательность своим коллегам, с которыми я ощущаю себя в относительно равной позиции, и общение с которыми меня обогащает, а идеи продвигают и помогают более тщательно прорабатывать свои собственные, в т.ч. и из зависти и противоречия. И здесь мне хочется перечислить наиболее важных для меня коллег, вклад которых я осознаю, Игорь Данилов, Ирина Булюбаш, Елена Бартош, Денис Андрющенко, Денис Новиков, Андрей Савчук, Юлия Верятина, Игорь Михеев, Оксана Лазовская, Татьяна Сидорова, Анна Волощук.
           Гораздо сложнее мне говорить о тех людях, которые на момент встречи находились выше меня, а многие продолжают оставаться в этой позиции. Тут сплетается много переживаний. С одной стороны, мне не ловко от того, что я временами ощущаю, что рассказывая о том, у кого я учился, я использую это как собственное нарциссическое расширение, ощущая себя карликом, забравшимся на плечи великана. Это легко переходит в переживание неловкости из-за того, что многие из тех, у кого я учился не считали меня своим учеником, не признавали, по крайней мере, явно, в качестве такового, и никто кроме Лены Петровой не признал меня в достаточной мере завершившим обучение у них, и таким образом я местами ощущаю себя самозванцем или недоучкой, говоря что у них учился. Тут всплывает еще один важный момент, а именно, различие между тем, чтобы быть учеником, обучаться и учиться. Я обучался у очень многих людей, но не у всех я смог чему то научиться, или по крайней мере не готов признать это. Это очень сложный момент, т.к. мне бывает трудно различить действительно ли я не смог ничего взять важного для себя у этого человека, или же я просто обесцениваю. Здесь мне неловко и хочется перечислять всех людей у которых я обучался, чтобы никого не обидеть, но мне не хочется, что бы моя благодарность была формальностью.
           И так, начну.
           Так случилось, что моими первыми учителями в профессии оказались мой отец и моя мать. Отец, известный советский психиатр, д.м.н., профессор, будучи еще ассистентом кафедры психиатрии ленинградского первого меда, женился на своей бывшей студентке. Так появился на свет я. Расти в семье двух психиатров было не просто, но интересно. Я видел пример того, как можно быть искренне увлеченными своей профессией на столько, чтобы продолжать ее обсуждать и дома. Я подслушивал рассказы о больных, в основном – отца и учился у него любопытству и уважению к ним. Потом, начав изучать гештальт-терапию я узнал, что ее основа – феноменологический подход, была мне уже давно известна от отца, который выстраивал на ее основе свой структурно-психопатологический анализ. От отца я научился любить, ценить и читать специальную литературу. У него была прекрасная библиотека, которую он собирал много лет и которая оказала мне огромную помощь в моем обучении профессии. Я продолжаю читать. Отец был учителем с большой буквы и у него было много учеников. Я восхищался этим, завидовал и гордился. Мне тоже хотелось быть одним из его учеников и я старался им стать. Я ходил на его клинические разборы в С-Петербурге, на кафедре психиатрии военно-медицинской академии, которой он заведовал некоторое время. Потом, когда я стал проводить клинические разборы сам, то долго старался его копировать. Я учился у него вниманию, сочувствию, уважению и сопереживанию, стремлению понимать структуру переживания, его связь с другими переживаниями и динамику. Как то раз, уже после защиты кандидатской диссертации, в написании которой он мне очень помогал, будучи фактически неофициальным научным руководителем, я сказал, что считаю себя его учеником. Он ответил, что я его сын и он всегда хотел, чтобы я стал его продолжателем. Это было для меня слишком велико. Я вообще принес много разочарований своему отцу. Но в определенных смыслах мне очень повезло с ним.
           Моя мать довольно быстро стала интересоваться психотерапией и до сих пор продолжает работать психотерапевтом в дневном стационаре ПНД. Она никогда не стремилась к профессиональной карьере, стараясь уделять больше времени дому и семье. Отец с уважением относился к ее интересу, считая психотерапию отраслью психиатрии. В то время, когда мама начинала работать, развитие психотерапии в СССР было в зачаточном состоянии. Психоанализ находился под запретом, КБТ была мало известна, развивалась отечественная версия психодинамической терапии – личностно-ориентированная реконструктивная психотерапия по Мясищеву, в пересказе продвигались идеи Роджерса, пытались вести группы, практиковали гипноз. Я бы охарактеризовал работу моей мамы как смесь личностно-ориентированной и рациональной психотерапии с частичным включением роджерианских идей. Так же она активно использовала обучение аутотренингу своих клиентов и вела группы. Аутотренингу она обучила и меня, видимо надеясь, что это сможет смягчить мои подростковые закидоны. Маме часто звонили пациенты, чтобы выговориться, посоветоваться, обсудить медикаментозное лечение (она использует фармакотерапию в сочетании с психотерапией), записаться на прием. Я привык слышать это и видел, как она нужна людям и как они ей благодарны. Она никогда в жизни не принимала пациентов платно, хотя ей неоднократно это предлагали и даже просили. Мама, как и многие российские психотерапевты ее возраста, никогда не проходила личную терапию, за исключением небольших тренингов и краткосрочных групп. Но она приняла, когда узнала, что я прохожу личную терапию и говорю там в том числе и о ней. Я часто вспоминаю о ней, когда слышу или читаю, что без личной терапии настоящая работа психотерапевта невозможна. Возможно я знаю сейчас о психотерапии больше, чем она, и умею больше. Но она работала и работает зачастую с  более тяжелыми клиентами. Моя мама, как психотерапевт хорошо известна только своим пациентам и у нее нет учеников кроме меня.
           Мой следующий учитель в психотерапии была учителем для многих. Профессор, д.м.н., ученица В.Н. Мясищева, В.К. Мягер пришла в качестве приглашенного профессора на кафедру психиатрии 1го ленинградского медицинского института, когда я там начал учиться в субординатуре. Я проучился у нее 3 года (субординатура и клиническая ординатура). Она привлекала и располагала, стареющая, высокая, крупная, с доброжелательной улыбкой и добрым юмором, прекрасным чувством дистанции и, как теперь сказали бы, чувствительностью к границам.
         Ее называли русской В. Сатир, она была одной из основательниц распространения семейной психотерапии в СССР, а книга ее учеников Э. Г. Эйдемиллера и В.В. Юстицкого на многие годы оставалась единственной монографией в этой области. Я знакомился с ее помощью не только с семейной терапией, но и со всеми основными направлениями, теорией, основными представителями. Она вела у нас Балинтовские группы, которые я потом какое то время пробовал вести уже сам на кафедре психиатрии медакадемии им. И.И. Мечникова. Она могла мне определиться с отношением к деньгам в работе психотерапевта. Когда кто-то ее спросил об этом, Валентина Карловна в свойственной ей манере ответила: «Когда моего учителя, профессора Ефима Соломоновича Авербуха спросили, как его можно отблагодарить, то он ответил, что с тех пор, как финикяне придумали деньги, это перестало быть проблемой». Именно благодаря ей, я окончательно решил, что хочу заниматься психотерапией. Я считаю ее своим учителем и мне приятно думать, что, возможно, она могла считать меня одним из своих учеников.
         Еще в клинической ординатуре мне удалось попасть на специализацию по ведению групп и познакомиться с кафедрой психотерапии СПбМАПО, которой тогда еще заведовал профессор, Б.Д. Карвасарский, еще одна легендарная фигура в советской психотерапии. Там я пожалуй впервые увидел такое большое скопление психотерапевтов одновременно. Карвасарский тогда создавал Российскую психотерапевтическую ассоциацию и нас всех туда приняли для комплекта.
         Там я впервые на своей шкуре попробовал, что такое психотерапевтическая группа, с помощью ведущего, тогда доцента, затем профессора А.П. Федорова. Я учился у него и потом, а тогда он произвел на меня впечатление своей устойчивостью, неторопливостью, заботой и бережностью к участникам, ясным обозначением границ в группе и заботой об их соблюдении. Сейчас я понимаю, что тот опыт оказал влияние на мою нынешнюю манеру ведения групп.
         Закончив клиническую ординатуру, и проработав год в психиатрической больнице, я был избран по конкурсу на должность ассистента курса психосоматической медицины с основами психотерапии той же кафедры психиатрии 1го меда, которую недавно закончил. Я начал преподавать психотерапию студентам 6го курса медицинского института, при поддержке профессоров Н.П. Ванчаковой, заведовавшей этим курсом и В.К. Мягер. Рассказывать о психотерапии студентам и давать им небольшие упражнения было легко, а вот заниматься психотерапией с пациентами психосоматического отделения Александровской больницы, на базе которого размещался курс – не очень. Конечно выручали теоретические знания, подвешенный язык и навыки проведения аутогенной тренировки, но их явно не хватало. Я пробовал использовать выученные по книгам приемы НЛП, но не всегда получалось.
В те времена появилось несколько книг про М. Эриксона и эриксоновский гипноз, от которых я был в восторге. И конечно же когда поступило предложение бесплатно поучаствовать в семинаре по эриксоновскому гипнозу профессора В.А. Ташлыкова, для врачей больницы, я с радостью за него ухватился. Ташлыков провел тогда с нами две трехдневки. Я был впечатлен. Я бы сказал, что Виктор Анатольевич – прирожденный гипнотерапевт. На его лекциях в МАПО впадали в транс все, даже когда он говорил не о гипнозе. Медленная речь, спокойный, маломодулированный голос, ясные и четкие фразы, устойчивая, крупная фигура, малоподвижное лицо. Мне это казалось недостижимым идеалом, но я очень старался и даже кое что получалось. Постепенно я научился впадать в транс сам и вводить в него некоторых пациентов. Одновременно у меня стали лучше получаться некоторые техники НЛП, которые были сильно связаны с умением отслеживать признаки транса и наводить их. Я считаю, что навыки наведения транса сильно повлияли на мою способность отслеживать собственные телесные проявления и телесные проявления клиентов, быть внимательным к их состоянию и не наводить на них транс там, где не надо. По сути, семинары Ташлыкова были на столько хорошо структурированы, что спустя несколько лет мне не составило труда на их основе создать собственную краткосрочную программу обучения эриксоновскому гипнозу для психологов и с успехом ее проводить.
           По мере накопления опыта работы я стал понимать, что моего психиатрического образования, книг по различным направлениям психотерапии и краткосрочных курсов мне не хватает, я устал разрываться между различными подходами и хочу попробовать поучиться чему то более долго и основательно. Выбор на тот момент в Санкт-Петербурге был не велик: психоанализ (ВЕИП), экзистенциально-гуманистическая психотерапия (Гармония), различные центры НЛП и гештальт. В НЛП я уже успел разочароваться, психоанализ казался мне слишком заумным, а в экзистенциально-гуманистической психотерапии мне не хватало опоры на теорию.
          На очередном сертификационном цикле по психотерапии в МАПО я познакомился с несколькими психотерапевтами, учившимися в программе Московского гештальт института у Е.Ю. Петровой и получил восторженные отзывы о самой Лене и о программе МГИ. Меня привлекла долгосрочность программы (3-4 года) и условие обязательной личной терапии.
         Так я познакомился с Леной Петровой, которая стала моим учителем, терапевтом тренером и супервизором на много последующих лет. Теперь я знаю все о последствиях такого пересечения контекстов и стараюсь, во многом, благодаря полученному опыту, их избегать, но тогда выбора особого не было, т.к. гештальт-сообщество в С-Петербурге находилось в периоде становления и Лена была одним из ведущих терапевтов этого направления. Лена была в чем то противоположностью тех, кого я привык видеть в качестве учителей на тот момент. Она не была врачом, профессором, у нее не было даже кандидатской, она проработала какое то время ассистентом на той же кафедре психиатрии первого меда, но потом окончательно перешла на частную практику. И вообще, по первому образованию она была архитектором.
       Но Лена занималась профессионально долгосрочной индивидуальной психотерапией, у нее было много клиентов и ее работа в сессиях на обучающих группах производила на меня потрясающее впечатление. Она что-то такое делала, чего я не понимал, от чего с клиентами что-то происходило, что мне с моими клиентами делать не удавалось. Это была магия. Конечно же Лена объясняла, что и как она делала, но ход ее мыслей так же меня восхищал, а вот следовать за ним я мог с трудом. Я отчаянно завидовал ее мастерству, количеству клиентов и материальной обеспеченности, которая была для меня особенно актуальная тогда, в конце 90ых и в начале нулевых.
         Лена была первым психотерапевтом с которой я занимался долгосрочной психотерапией. Это были совсем другие переживания по сравнению с короткими эпизодами на терапевтических группах или демонстрационными сессиями на семинарах. Я до сих пор вспоминаю некоторые моменты из наших сессий и свои переживания и пытаюсь разобраться в них. Сейчас я осознаю гораздо больше, чем тогда и благодарен ей за этот опыт. Придя к ней на терапию я воспринимал все происходящее как некоторую игру. Я не особо понимал, зачем мне нужна личная терапия и относился к ней больше как к требованию программы, а так же к возможности подсмотреть за работой Лены. Я сам до сих пор, мягко скажем, не очень люблю таких клиентов, каким я был тогда. Нам с ней стоило не малого труда, чтобы перейти к настоящей терапии, но все таки это удалось. Конечно же тогда в этой работе было много не совершенства. Лена сама как терапевт сильно изменилась за годы, прошедшие с момента нашего знакомства, и конечно же стал терапевтом и я. Так что сейчас мне все еще сложно удерживаться от критики Лениной работы тогда. С одной стороны, это связано с тем, что в своей профессиональной деятельности я сейчас придерживаюсь другой позиции и взглядов, сформировать которые мне во многом помогла возможность отталкиваться от ее работы. С другой стороны, мы завершили нашу терапию с ней на фоне моей идеализации ее, и я неизбежно вынужден был проживать ее обесценивание, в том числе иногда и через отреагирование.
       Принятие Лениного несовершенства как терапевта, и признание этого ей самой, стало для меня большой поддержкой в моей собственной работе. Когда я обучался у нее уже на третьей ступени в Москве, и мы с ней вспоминали о том, как я проходил у нее терапию, ее признание о том, что за некоторые моменты она сейчас испытывает неловкость, было для меня очень ценным в моем собственном признании чувства стыда за мою работу как терапевта и не только.
         Лена тогда, как тренер и супервизор, стремилась к совершенству и активно поддерживала в этом своих учеников. В ее супервизиях чередовалась поддержка и критика и это позволило мне в концов заметить, что критика для меня не полезна, я ничего не могу из нее взять, кроме стыда и растерянности. Это было очень важным открытием, так как я с детства привык выносить критику и воспринимать ее как должное. Мне потребовалось много усилий и поддержки Лены и группы, чтобы после очередной работы в группе, на ее вопрос о том, чтобы я хотел в супервизии, ответить, что я хотел бы, чтобы она сказала, что на ее взгляд я сделал в сессии хорошо. Она, по-моему, слегка обалдела, но начала говорить и отмечала достоинства моей работы минуты три, прежде чем начала говорить о том, что я сделал не так. Но тут я ее снова остановил и напомнил, что запрос был другой. Так я узнал, что Лену можно и нужно останавливать, а не брать все что дают. Воодушевленный, я упорно пытался поделиться открытием с соучениками в группе, зачастую разыгрывая, как я теперь понимаю, к своему стыду, Карпмановский треугольник.
         Я много взял у Лены в плане понимания и обсуждения теории гештальт-терапии. Я благодарен ей за мое понимание роли эмоций и потребностей, процессуальной,  феноменологической и полевой ориентированности в терапии. Так же Лена во многом помогла мне продвинуться в моей работе с травмой как терапевту. И пожалуй самым важным открытием было то, что понимание теории гештальт-терапии гештальт-терапевта никогда не застывает, пока не останавливается в своем развитии сам терапевт, чему Лена и сама является до сих пор хорошим примером, развивая и продвигая свои идеи.
         Лена в качестве учителя не ограничивалась личным примером, терапией и супервизией. Она так же стремилась поддерживать меня в становлении моей терапевтической и тренерской практики. Она присылала мне клиентов, поручала вести отдельные семинары в своих обучающих программах. После гибели моего отца она сильно поддержала меня собрав вместе с Сергеем Кондуровым для меня группу для спецкурса по работе с телесностью в гештальт-терапии.
Еще одной особенностью Лены было то, что она осознавала наличие у себя ограничений и пыталась это компенсировать, привлекая к участию в своих учениках других тренеров, супервизоров и терапевтов. Благодаря ей я встретился с рядом важных людей в моей жизни, о некоторых из которых скажу дальше.
           После завершения обучения на второй ступени и моего переезда в подмосковье я стал отдаляться от Лены, я ее переел. Так что идея продолжить общение в формате обучения у нее, Нины Голосовой и Дениса Хломова на третьей ступени мне до сих пор кажется не однозначной. Мне кажется, что для меня третья ступень больше была связана не с тем, как что-то получить, как с тем, как бы чего не получить лишнего. Тем не менее мы относительно благополучно закончили обучение, и я завершил с Леной свои отношения ученика и учителя взаимным признанием того, что нам больше нечего делать вместе в этом качестве.
         Благодаря Лене я встретился еще с несколькими людьми, о которых мне так же важно сказать здесь. Во-первых, это Лена Коробова. Она так же училась у Лены Петровой несколькими годами раньше и еще до начала обучения на первой ступени Петрова посоветовала мне сходить на семинар Коробовой, посвященный телесному осознаванию. Как я сейчас понимаю это был очень важный опыт обращения к собственному телу, которого у меня до этого не было, и который позволил мне заметить важность телесности в моей жизни и практике. Лена Коробова прекрасно его провела, очень медленно, бережно, всячески поддерживая распознавание и осознавание телесных ощущений, оставившее у меня после себя смешанные ощущения ужаса и восхищения. Очевидно, что я тогда прикоснулся к собственному травматическому телесному опыту, почувствовал его и отпрянул. Я потом еще долго двигался к вотелесниванию и от него.
         Важным этапом в этом оказалась работа с Джоном Инглом, учеником Питера Левина, на его мастер-классе, посвященном работе с травмой на конференции в ВЕГИ в 2001 г. Я вышел на демонстрационную работу с ним и получил очень бережную, почти нежную сессию, которая меня очень поддержала и напугала своей теплотой. Однако я почти поверил тогда Джону, что в моем теле есть ресурс, которому я могу доверять и на который опираться.
         И продвинуться в этом мне помогли мой второй терапевт Таня Булашевич и тренер по ки-айкидо Игорь Остроумов.
         Начну с айкидо. Я в подростковом возрасте довольно остро столкнулся с проблемой самозащиты и активно пытался это решать, сначала с помощью служебной собаки, а потом и единоборств. К сожалению секцию карате, в которую я начал ходить вскоре закрыли и мне пришлось ограничиться разрешенным дзюдо, которым я и отзанимался почти четыре года без особых успехов, но с удовольствием, однако мечта видимо осталась, так что, когда подвернулся случай я с радостью откликнулся на предложение позаниматься айкидо, которое тогда стало набирать популярность. Так я обзавелся сенсеем. Игорь был очень хорош для меня в поддерживании моего телесного осознавания от которого я до этого убегал в терапии, но уже совсем в другой ситуации - преимущественно мужской группы в додзе. После дзюдо я заново учился дышать, осознавать тело и равновесие, двигаться, уходить от атак и использовать их для контратак. Я теперь очень хорошо понимаю Питера Филипсона, который говорил о том, что опыт айкидо оказал на него влияние как на психотерапевта. Мне все время хотелось как то перенести свой опыт из айкидо в гештальт, мы с Настей Кульбидой, даже попытались сделать мастер-класс на эту тему на одной из конференций. Только теперь полученное мной от Игоря окончательно интегрировалось с моей практикой в терапии, когда я осознаю свои движения в сессии с клиентом так же, как на татами с партнером.
Лена после того, как мы отработали с ней в терапии почти три года предложила мне завершить терапию с ней, отчасти, чтобы уменьшить пересечение контекстов, отчасти, чтобы я мог приобрести новый опыт с другим терапевтом (почему то это считается важным в обучающих программах), а отчасти потому, что терапия, как мне кажется, на тот момент зашла в тупик. Лена предложила мне выбрать другого терапевта и я решил пойти к Тане Булашевич, которую я считал вторым по опыту гештальт-терапевтом в сообществе МГИ в С-Петербурге в то время.
           Таня очень отличалась по стилю от Лены. Она меньше высказывала блестящих гипотез чем Лена, больше обращалась к тому, что происходит в данный момент, поддерживала меня в осознавании моих чувств и того, что происходит между нами. Она была не высокой, худенькой и казалась мне очень чувствительной и хрупкой. Я временами себя чувствовал слоном в посудной лавке рядом с ней. Сейчас я понимаю, что эта хрупкость была отчасти моей проекцией своей собственной хрупкости и ранимости, а отчасти - интроецированным чрезмерно-бережным отношениям к женщинам вообще. С Таней я впервые почувствовал себя на границе контакта с другим человеком, одновременно ощущая себя и замечая ее. Я проработал с ней около года и завершил терапию с благодарностью. На тот момент я уже находился в терапии почти четыре года и чувствовал, что мне надо отдохнуть.
           Перед окончанием терапии с Булашевич я познакомился благодаря Лене Петровой с еще одним значимым человеком в моей жизни - Хармом Сименсом, учившимся в свое время у Изадора Фрома. Лена периодически беспокоилась о том, что в сообществе нет равных ей по весу мужских фигур и "дети растут без отца", поэтому периодически вводила в обучающее пространства различных тренеров мужчин, Игоря Данилова, Константина Королева, Андрея Вершинина, Даниила Хломова, Артура Домбровского.
Но Харм затмил их всех. Он восхитил и напугал меня. Наверное такого дедушку я хотел бы иметь в детстве. Он работал в основном на границе контакта, как и Таня Булашевич, но если с Таней я всегда побаивался, как бы не раздавить ее, то тут был обратный случай. Харм умел присутствовать в сессии, он сам считал это одним из самых важных своих навыков. Он говорил: "Я здесь. Я с тобой. Я тебя вижу. Я тебя слышу. Скажи это мне. Скажи это Харму. Раздели это со мной." Мне кажется, что я до сих пор могу услышать его голос, медленно и весомо произносящий эти фразы. Я впервые столкнулся с так явно доносимым присутствием, сочувствием и сопереживанием. После семинара он проходя мимо остановился и сказал: "Мне кажется ты мог бы взять у меня больше." Но то, что я взял было и так слишком много для меня. Я почти два месяца "ходил в его рубашке", пытаясь двигаться и говорить как он во время сессий. Но рубашка была несколько великовата, Харм был выше меня сантиметров на 10, и тяжелее килограмм на 30. А еще он был геем, и я почти излечился от своей гомофобии благодаря ему.
         У него я наконец научился дышать во время сессии. Харм в эмоциональных моментах делал глубокий слышимый выдох, важность которого я теперь понимаю и пытаюсь научить этому других.
         Я видел его всего один раз, но плакал, когда он умер. Мне приятно думать, что во мне что-то осталось от него.
         Незадолго перед переездом в Москву, я поехал на терапевтический шаттл в подмосковье в легендарные Заветы Ильича, где 6 дней моим третьим терапевтом был Гриша Харьков. Мне казалось, что сбылась моя мечта, и я наконец то встретился с воображаемым другом моего детства - Карлсоном. Я все время ждал, что он скажет: "Привет, Малыш!" Гриша произносил другие слова, но при этом ощущение правильности, комфорта и принятия меня не пропадало. Он был и давал быть мне, мне было не раздавить его, а ему - меня. Гриша был последним терапевтом, с которым я работал на регулярной основе и мне его вобщем то хватило, для того чтобы мое ощущение терапии и себя в ней приобрело наконец некоторую завершенность.
           После того, как я завершил свое ученичество у Лены я больше не испытывал потребности учиться у кого-либо долгосрочно, но мне все равно были и остаются интересны другие терапевты и я с удовольствием хожу на краткосрочные семинары, на которых я пытаюсь что-то подсмотреть. Отмечу три самых важных для меня: Арье Бурштейна, Жака Блеза и Сеймура Картера.
         Арье Бурштейн из Израиля, ученик Джима Кепнера, в последнее время стал популярен в России и я был на одном из первых его семинаров, посвященных телесной работе в гештальт-терапии. Для меня на этом семинаре благодаря Арие наконец то сошелся окончательно паззл в моих отношениях с моими телесными процессами и телесными процессами моих клиентов, которым я решился доверять, опираясь на его доверие.
         У Жака Блеза я был на одном семинаре, на котором я наконец научился говорить в сессии о себе и от себя, говорить "я", "мне", оставаться в своей субъективности не стыдясь ее и не пытаясь посягать на субъективность клиента. И конечно мне продолжает нравится его идея время от времени переставать знать и давать знанию появиться самому. Я пытался получить у него заочную супервизию на мой завершенный случай с одной из клиенток, по поводу которого я сильно переживал, в т.ч. испытывая вину и стыд. Но супервизию в результате получил от Даниила Хломова в виде слов: "Нельзя же так хвастаться!" . Этого мне в принципе хватило.
           Сеймур Картер был учеником самого Перлза и я встретил его незадолго до его смерти. Надо сказать, что это меня примирило с Перлзом и благодаря ему я по другому взглянул на работу с пустым стулом. Честнее сказать, я наконец то научился с ним работать, так что теперь могу учить других, рассказывая, что этому я научился у Сеймура. А еще, я унес его фразу о том, что он может быть полезен только трети своих клиентов, для другой трети он является промежуточной станцией, а для оставшейся трети он бесполезен. И я все еще немного завидую его гештальт-татуировкам.
         Я долго думал, прежде чем упомянуть в этом списке Даниила Хломова. Но в конце концов именно его пост на фейсбуке о естественной иерархии и учителях побудил меня дописать этот текст, который я начал где то полгода назад. Честно говоря моя история отношений с Данилой напоминает мне историю с пациенткой Милтона Эриксона, которая написала ему, что хотела бы пройти у него терапию, но не может с ним встретиться лично, поэтому будет парковать свою машину у его дома каждый вечер и мысленно с ним разговаривать. У меня с Данилой похожая история. Я больше имел дело с историями о нем, цитатами его высказываний, статьями, лекциями и взял из них гораздо больше для своей практики, чем из нескольких эпизодов нашего личного общения. Я опираюсь в своей работе на многие его идеи, включая динамический цикл контакта, который кажется мне сейчас наиболее ценным дополнением теории гештальт-терапии со времен Перлза. Однако, я гораздо больше проговорил с Данилой у себя в голове, споря, возражая, не понимая, соглашаясь, принимая, чем на самом деле в реальности. И тем не менее, я признаю его своим учителем, благодарен и надеюсь, что может быть смогу еще чему то научиться у него.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments